Она стояла обнажённая — посреди снежного леса.
Всё вокруг было голубое, в блёстках огромных снежинок. Снежинки были в рыжих волосах, сияющей волной ниспадавших к сугробам, лежащим у её ножек.
Снежинки мерцали в складках туники… Так на ней всё же что-то есть? И эта смуглая теплота обнажённого тела — сквозь прозрачную дымку лёгкого одеяния?
Да, именно так…
Нежное лицо с невидимыми мне глазами приподнято вверх.
На полуоткрытые губы опускаются снежинки — и тают. Кто те счастливцы, чьё дыхание где-то там, в их далеко, превратившись сейчас в снежинки, прикасается к тёплой розовой плоти этих губ? Знают ли они о своём прикосновении к ней, стоящей среди мерцающего снежного безмолвия лесной поляны?
«ЧУДО, как ты очутилась здесь? Почему ты одна? Кто ты? Что — ты?»
Будто услышав эти вопросы, она медленно поворачивает головку в мою сторону. Огромные тёмно-серые глаза в опушении белых мохнатых ресниц. Она поднимает свою тонкую руку, протягивает ко мне…
И вдруг — порыв! Ветра? Голоса? Что это было? Кто там?
На миг отведённые от её фигурки глаза улавливают движение.
И — вздох… Она уходит! Уходит! «Нет, не уходи!»
Но девичий силуэт истаивает в завихрении огромных снежинок… Миг — и не осталось ничего.
Почти ничего: снежинки уже почти сокрыли две неглубокие ямки там, где касались земли её маленькие босые ступни.
Снегурочка…
…Опять этот сон.
Сколько лет прошло, а он всё возвращается. Значит, скоро Новый год? Только так и узнаю о его приближении. Не хочу, не хочу вспоминать! Ведь ничего не исправить, не вернуть! К чему же тогда всё это, этот прокрут времени назад? Но я уже не властен в своих воспоминаниях…
Её привезли во время моего дежурства. Боль выплёскивалась из её глаз. Серые, они были черны — так ей было больно. Кто сотворил с ней это? Почему этому хрупкому, нежному телу выпало такое — страшное?
Вопросы, вопросы, на которые я так и не получил ответа.
Она молчала. Пальцы, длинные хрупкие девичьи пальчики, были сжаты в кулачки. Сознание не покидало её даже после того, как я ввёл в вену снотворное — чтобы хоть как-то помочь.
Надежды не было никакой. Что жило тогда в ней, чем наполнена была душа, что не отпускала её — от самой тебя?
Длинные рыжие волосы… Они волочились вслед за каталкой, на которой мы бегом везли её в реанимацию. Мальчишка-санитар бежал вслед за нами и всё пытался на бегу поднять эти рыжие волосы. Но их было так много, что они выскальзывали под своей тяжестью из его рук. И он плакал. Я видел эти его слёзы…
Почему она не кричала? Не оставалось сил? Она была мужественной девочкой. А может быть, она была немой? С каждым приступом боли огромные глаза становились ещё больше. А мы ничего, ничего не могли сделать для неё!
Нежное девичье тело, такое смуглое, вытянувшееся от боли — под резким светом бестеневой лампы среди кафельной чистоты операционной.
…Ни имени, ничего. Только четыре синих пятна на моей руке. Там, куда впились её пальцы. И глаза. Огромные тёмно-серые глаза в опушении мохнатых ресниц. И губы…
На миг, перед самым концом, боль наконец-то отпустила её, и к коже вернулась теплота. А губы налились розовым светом. Они раскрылись, даря миру последний свой вздох — и улыбку. И — всё. Её не стало…
Тощий мальчишка-санитар накрыл тело белым покрывалом. И только длинные рыжие волосы… Они ещё были живыми. Они сияли в свете лампы. Я протянул руку, чтобы коснуться их. И отдёрнул: кощунство!
А через минуту сестра рукой, затянутой в бездушный латекс перчатки, бережным материнским движением собрала эту рыжесть в тугой узел и уложила рядом, под простыню. Всё…
Это было накануне Нового года.
В ординаторской стоял празднично накрытый стол. Коньяк, водка, спирт. По давно устоявшейся традиции в новогоднюю ночь никого не привозят по скорой. Эта праздничная ночная смена считается самой лёгкой. Ближе к утру — да! Только успевай поворачиваться — стольких понавезут! Но это уже будет дежурство другой смены…
И мы выпили всё, до последней капли. И выкурили все сигареты. И никто не произнёс: «С Новым годом».
«Почему же ты молчала? Как тебя звали там, в твоём мире?»
Значит, скоро Новый год…
Я назвал тебя Снегурочкой — в своём сне. Ты исчезала там, посреди заснеженной поляны. Но оставалась жить. Просто — ты исчезала. В голубом сияющем вихре снежинок. И только две неглубокие ямки — там, где касались земли твои маленькие босые ступни.
…Я вышел в ночь, морозную, метельную новогоднюю ночь. Огни праздничных фонарей, спешащие куда-то мимо люди, гудки машин. Силуэт огромной ёлки посреди площади. Три года. Уже три года тому, как… И каждый раз, в приближении этой ночи, я выхожу в неё и прошу. Нет, не ночь, а Создавшего её: «Верни вспять! Яви чудо! Пусть она вернётся сюда, в этот мир, ко мне! Моя Снегурочка…»
Расплывающимся пятном — ёлка. Что, слёзы? Опять? Ладонью по глазам — мужчины не плачут!
Кто придумал эту глупость? Нет, я не плачу. Это просто — слёзы…
Стоя возле огромной тёмной ели, посреди пустынной заснеженной новогодней площади, я смотрю вверх, туда, где мерцание запорошенных снегом звёзд. «Ты там? Где ты, моя рыжеволосая Снегурочка? Господи, яви ЧУДО!»
…………………
«Вы не подскажете, как пройти на Стромынку?» — и огромные, тёмно-серые глаза — в опушении белых мохнатых ресниц…